Menu
07.09.2014 voibucorsou 1 комментариев

У нас вы можете скачать книгу Непроизводимое сообщество Жан-Люк Нанси в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Сам перевод вышел в м. То есть мы видим, казалось бы, плод многолетних трудов, легитимированный к тому же именно той группой отечественных философов — упоминание Аронсона и Петровской весьма неслучайно, — которая так или иначе представляла интересы Жана-Люка Нанси на территории РФ — в том числе за счет курирования переводов в сфере французского постмодернизма в целом, не говоря уже об использовании в своих собственных работах.

В самом деле, проблемы начинаются уже не в самом переводе, а в вышеназванном предисловии переводчика. Попытка приступить к чтению собственно нового русского Нанси может быть удачной, если забыть и оригинал впрочем, перевод ведь только для тех, кто его не знает? Зато личность переводчика нам забыть никак не удастся. Эпиграф почему-то подписан специально: Загадка решается просто — в оригинальном издании копирайт которого стоит на с. Горбылева оказалась в скобках на месте Филиппа Лаку-Лабарта — неясно.

Может и так, но выглядит это несколько смешно. Впрочем, это ничто по сравнению с тем, что таит в себе сам текст. Возьмем первую фразу книги: Она, кажется, переведена правильно, если бы Нанси и по-французски так же жевал и с трудом склеивал одну часть предложения с другой: Почему не перевести, к примеру, так: И деепричастный оборот имеет вполне точное место, а не размыт по предложению. Типичный прием перевода — пресловутое несохранение единства используемых терминов.

Следующий абзац начинается с констатации: Читаем далее, то есть то же самое предложение — больше пока не требуется. И уж тем более, никакие семьи не бунтуют в форме предательства.

Бессмыслица в переводе не только из-за непонимания, но и из-за каких-то принципиальных неладов с русским синтаксисом. Следующее предложение в переводе с. Любому знакомому с французской грамматикой ясно, что в переводе смысл изменился на противоположный из-за неправильного понимания отрицания в сослагательном наклонении. Конечно, можно долго разбирать кто кого и как производит фраза действительно сложна , однако проблема не в ее конце, а в середине.

Перевод говорит, что нет такой коммунистической оппозиции, которая бы имела целью человеческое сообщество грубо говоря, которая была бы нацелена на человека , а оригинал говорит прямо противоположное. Нанси утверждает, что любой коммунистический проект гуманистичен, и это и есть проблема, а перевод говорит, что, дескать, коммунисты не хотят быть нацеленными на человека и человеческое сообщество выдавая, таким образом, Нанси за некоего теоретика коммунизма с человеческим лицом.

В принципе, читать так можно каждое предложение — держа под рукой оригинал. Чтобы проверить первое впечатление, посмотрим другую главу. В первом предложении переводчик пишет: Это опять же мелочи. Замена субстантивами конструкций в скобках вряд ли оправдана — опять же она уничтожает стилистическое напряжение оригинала.

Следующее предложение все та же с. Первой части фразы для русского перевода, видимо, оказалось достаточно — незачем умножать одни и те же словеса это, кстати, противоречит обычной практике письменного переводчика, обычно увеличивающего текст, но соответствует практике переводчика устного….

Два следующих абзаца относительно сносны, далее идет фраза про литературу: Фраза могла бы звучать так: Почему коммунизм в переводе стал литературным — также неясно, видимо, иначе было бы непонятно — ни переводчику, ни нам. Но всегда ли это возможно, и что делать, если невозможно?

Читаем на странице Как видно, в оригинале три предложения, а в переводе два. После таких открытий, кажется, особо говорить уже не о чем. Приведу лишь несколько курьезов для любителей таковых, выбрав те, на которые упал взгляд:. Что, конечно, радикально противоречит интенциям Нанси. Возможно, переводчик путает глаголы atteindre достигать et attenter посягать? Остается лишь теряться в догадках. Это увлекательное чтение следует прервать, сделав кое-какие выводы.

Если иметь на руках французский оригинал, это может стать даже некоторой игрой. Им, как и сообществу, свойственна радость и тоска в любви и в письме. Ценой тому - экстаз: Они выказывают непроизводимость сообществу, уже разделяющему их интимность. Рождение ребёнка, если это происходит, тоже от них ускользает: Речь идёт о сообществе, его разделении и экспозиции этой границы. Martin modifiee, Paris, Vrin, , p. Это подразумевает связь с сообществом, то есть опыт сообщества как коммуникацию и предполагает писать.

В романе Моя мать Елена, мать, пишет своему сыну: Точнее сказать, она выказывает эти пределы, никогда не пересекая ни их, ни сообщество. Мы можем только пойти дальше. Миф и сообщество частично или целиком определяют друг друга, и рефлексия о сообществе привела нас к рассмотрению мифа. Немного позже Вернер Хамахер из Берлина предложил мне участвовать в цикле работ, посвященных вопросу о мифе.

К упомянутым выше можно добавить много других имён. В том числе - однажды я постараюсь это вьфазить - речь идёт и о тех, кто не пишет и не читает и кто ничего не имеет общего с другими. Ибо в действительности таких нет. Относительно рассказчика также не ясно, происходит ли он из их среды или же это - чужестранец. Будем считать, что он из их среды, но сильно отличается, потому как только ему принадлежит дар или просто право, если не долг - рассказывать.

Они собрались послушать историю, объединяющую их. Он начал рассказ, собравший остальных. Он рассказывает свою или их собственную историю, всем давно знакомую, которую только он имеет дар, право или долг рассказывать. Это - история их происхождения: Он говорит, рассказывает, иногда поёт или изображает.

Эта очень древняя сцена не раз повторялась в истории и постоянно воспроизводится со строгой периодичностью собраний всех племён, братств, народов, полисов, начиная е древнейших времён собиравшихся вокруг зажжённого огня, чтобы послушать рассказ о своих корнях.

Эта сцена нам хорошо знакома. Такие рассказы называют мифами. Manfred Frank, Der kommende Gott, Frankfort a. Течение времени принимает в мифе ясный облик, его непрерывность фиксируется в определённом месте казания и откровения. Отныне нам известно, что и сама эта сцена мифическая.

Это становится тем более очевидным, как только речь заходит о сцене зарождения мифа, идентифицированного с зарождением человеческого сознания и речи. Мы постигаем это основание как мифическое. В некоторой степени нам хорошо из33 Le Regard eloigne, Paris, Plon, , p. Коллективная психология и анализ Я. Все мифы суть примитивные сцены, все примитивные сцены - мифы Фрейду здесь принадлежит роль первооткрывателя. Об изобретении, перевоплощениях и апориях дискурса о мифе, см.

Это не значит, что все, мыслившие о мифе начиная с XIX века, должны нести ответственность за нацизм. Необходимо подробнее изучить проблему включения мифа в современную политическую мысль, например, у Сореля и ещё раньше - у Вагнера - и, в более обобщённом смысле, отношения мифа и идеологии в смысле Ханны Арендт, так же как и идеологии мифа Можно сказать, что мы больше не имеем права говорить о нём или им интересоваться.

И то и другое приводит нас в мир, для которого недостаточно мифологических ресурсов. В мысли о прерывании мифа этого не происходит. Это - незабываемый и красноречивый факт. Об этих проблемах см. Сосредоточимся не на сущности самого мифа кому она известна?

В конце концов вернёмся к тому, во что превратился миф. Кроме того, это первоязык: Colloque de Chantilly dc , Problemes du myihe el de son interpretation, Paris, Миф - это прежде всего цельное, изначальное слово, либо сообщающее откровение, либо созидающее интимное бытие сообщества. Через миф осуществляется миропознание, будь то в высказывании или в полном и решающем откровении.

Paris, Plon, , p. Эта самость есть самость откровения, расцвета или увядания мира, вещи, бытия или человека в слове. Он не нуждается в интерпретации, ибо объясняет сам себя: К ним можно добавить только хайдеггеровские ремарки. Она кристаллизовалась из мысли и только в мысли. Однако мысль есть мысль бытия.

Мысль не рождается и т. В духе Гельдерлина можно сказать, что это - мысль о предельности мифа. Диалектика в целом - это процесс, добавляемый к некоей данности.

То же самое можно сказать о её братеблизнеце диалоге. Прежде чем рассказывать самого себя, миф возникает, содержит вступление. Как писал Морис Ленгардт: В его первичной декламации одновременно возникает рассвет мира, боги и люди. Кроме того, миф создаёт нечто большее, чем первокультуру. К тому же миф не создан из первого попавшегося слова и не высказывается на произвольном языке. Это — язык и речь манифестации самих вещей, это - их коммуникация: Миф в собственном смысле есть заклинание, возвышающее мир в языковом воплощении, возвышающее мир в событии языка.

Миф неотделим от ритуала, от культа. Поистине, его выражение, его высказывание уже само по себе есть ритуал. Эта артикуляция ничего не добавляет к мифу: Миф способен возникнуть только в сообществе и для него: Нет ничего более общего, более абсолютного, чем миф.

Он совершает разделение, распространяющее сообщество, различающее его самого и артикулирующие его в нем самом. Это значит, что миф с необходимостью содержит пакт своего собственного признания: Миф - это всегда миф сообщества, то есть миф некой общности - единый голос многих - способный изобретать и разделять миф. Не существует мифа вне мифа зарождения мифов сообщества или народа.

Сообщество мифа - это в собственном смысле мифизированное человечество, пришедшее к самому себе. Это отнюдь не мешает, а даже способствует реализации мифа как мифа изолированного героя. Это - традиция мифизирования самого мифа: Schlegel в числе других текстов.

Традиция приостановлена в момент её реализации. Она прерывается именно там, где мы видим хорошо знакомую сцену и узнаём эту сцену как мифическую. В то же время нам известно, что если существует наше сообщество, человечество Нового времени и постмодерна оно не имеет отношения к мифу, даже если мы его реализуем или желаем реализовать.

Однако мы не живём в мифе, в его изобретении или в мифическом слове. Поэтому наша инсценировка, мифологический дискурс, вся наша мифологическая мысль создают миф: В этом заключается прерывание: Если, по крайней мере, он имеет свой собственный смысл Впрочем эта настойчивость, содержащаяся в современной фразе, лежащей в основе нашего знания о мифе: Это тот же самый миф, помыслснный мифической традицией как основание и вымысел.

О платоновском смысле muthos, см. Luc Brisson, Platon, les mots et les mythes, Paris, Философия - это подлинная мысль о мифе, искавшая всегда, со времён своего основания возможность высказать правду: Два понятия, далекие от противопоставления, смыкаются в мифической мысли о мифе.

Поэтический вымысел есть истинное или правдивое начало мира. Несомненно, мифологический анализ Шеллинга — самый сильный из всех остальных, вплоть до эпохи структурного анализа. Согласно такому мифу или такой логике, мифология не может быть разоблачена как вымысел, ибо вымысел - это операция: В качестве потрясающего сравнения приведём фразу Леви-Стросса в конце ГНотте пи р. Он должен быть проанализирован согласно истине, сообщённой ему вымыслом, или, точнее, согласно той истине, которую мифизирующая вымышленность придаёт мифическим словам и рассказам.

Итак, мифология есть подлинная образность. Являться достоверным изображением, достоверным изображением достоверного означает неподлинно-подлинно осуществить само подлинное как супплемент подлинности Для Шеллинга речь идёт не о вторичной репрезентации, а об интерпретапии природы примитивным сознанием. Она влияет извне на сознание, приводя его в остолбенение, как говорит Шеллинг stupefacta quasi et attonita В основе своей миф прежде всего есть языковой акт, перформация парадигмы.

Логос придаёт ей 59 Einleitung in die Philosophie der Mythologie, Stuttgart, , p. Die sich selbst erklarende Mythologie - коррелят мифизированного бытия или мифизированной сущности бытия. Изначальный миф мифа, его истина в конечном итоге есть вымысел в этой вступительной онтогонии. В конечном итоге вымысел есть субъект бытия. Muthos есть logos мира в качестве подлиппого мира богов, людей и природы. Именно это провоцирует подобный разрыв. В конце концов Леви-Стросс пишет: Эта мифическая воля к власти являлась тоталитарной.

Возможно, что она определяет тоталитаризм я называю его имманентизмом - который, в силу самого процесса, тоже прерван На этом основании кантовская модель "регулирующей идеи" - в некоторой степени только современный вариант мифического функционирования: Иначе говоря, необходимо прийти к мысли о прерывании Идеи как таковой: Она тоталитарна в своей форме, потому как воля мифа, сильнее проявляющаяся как воля мифизирования, может быть только волей воли В конце концов будем использовать кантовское определение воли: Мифизированная природа Шеллинга есть воля, в том числе, предвосхищая Шопенгауэра, она есть воля мира и мир как воля.

Теогония, космогония, мифогония и мифология, воля мифа есть воля мифа воли. Сообщая сам себя, он порождает свой вымысел и бытие того, о чём говорит.

Эта продуктивная самокоммуникация есть воля, а воля есть презентированная субъективность саморепрезентированная как абсолютная тотальность. Мифическая воля тоталитарна в своём содержании, ибо её содержанием всегда является общность во всех её видах; общность природы и человека, человека и Бога, тождество человека с самим собой, общность людей друг с другом.

Общество это торжество общего блага, то есть Слова. Из неё вытекает слияние: Это не значит, что сообщество есть какой-то миф, что общность в сообществе - это миф.

Прерывание мифа с необходимостью представляет собой прерывание сообщества. Это не сентиментальное, ни даже этическое, а онтологическое несчастье или, можно сказать, катастрофа. Это - потеря бытия бытия, которое прежде всего есть бытие вместе.

Это появление вместе - нечто дополняющее их бытие и только так их бытие становится подлинным бытием. Итак, сообщество никогда не исчезает. Его не существует в том смысле, в котором миф - это миф собрания, общности в сообществе. Сообщество было провозглашено в мифе. Содержится ли миф в непризнаваемом сообществе? По определению - нет. Без признания нельзя создать ни слова, ни рассказа. И прерывание - это отнюдь не миф: В этом смысле сама идея изобретения мифа противоречива.

Сообщество и, следовательно, индивид поэт, священник или им внимающий не изобретают мифа: Современный человек определяется отсутствием мифа в той же мере, в какой он определяется утратой сообщества. VII, Paris, , p. Создание мифа отсутствия мифа отныне не является особенностью сообщества.

Однако в данной точке - точке сообщества в определённом смысле нет сообщества и тем более нет мифа. Ибо названное Батаем отсутствием сообщества не есть чистое и простое его растворение. Слияние сообщества не распространяет этот процесс, а воспроизводит разделение: Кроме того, реализация сообщества ликвидирует сообщество. Приход к имманентности отдаляет от иной имманентности и прерывает саму имманентность.

Это - не изнанка смерти, ибо смерть только что рождённого единичного сущего также вписана и сообщена в его пределе. Он уже выказан к своей смерти. Однако прерывание сообщества, прерывание всейности - это закон подобной явки. Единичное сущее является другим единичным сущим и сообщает им своё своеобразие.

Это - контакт, передача: И это - отнюдь не миф, ведь нет мифа о нрерывании мифа. Этой границе присуща страсть, обречённая на эту границу и ей порождённая, рождённая из прерывания, это - если хотите, всё, что остаётся от мифа, или, скорее всего, она сама представляет собой прерывание мифа. Прерывание мифа, точнее сказать, его прерывание как страсть сообщества отделяет или отстраняет миф от самого мифа. В этом ирерывании молчание не создаёт своего собственного мифа и не есть миф в одной из своих реализаций.

Затем снова слышны голос или музыка, в некотором роде ставшие голосом или музыкой их собственного прерывания: Отныне глас и музыка расщеплены, растворены в самих себе, в своём исполнении и присутствии.

Разумеется, оно не говорит и не воспроизводит музыки. Это название выбрано за неимением лучшего, хотя никакое другое название здесь не подходит. Произведение содержит в себе нечто от мифа и нечто от литературы или письма. Скорее всего их можно назвать частями в том смысле, что сообщество поразиому разделяет эти произведения: Это ещё и способ обозначить, где и когда миф полностью обрывается. И значит ли это вообще что-нибудь? Из этого можно создать ещё один, новый и далеко не столь новый миф, как некоторые могли бы себе представить: Из него нельзя создать повествования или определить его сущность: Литература нескончаема и всегда незакончена.

В данном случае может возникнуть феномен мифа текста Текст обрывается там, где его разделяют и он переходит от тебя к нему, от неё к тебе, ко мне, к ним. Здесь уловимо большое сходство с мифом основания и общности племени или народа, даже всего человечества. И тем не менее есть отличия. Однако театр отныне не является просто сценой репрезентации: На этой предельной черте мы пе разделяем общность или законченную идентичность всех в едином, и вообще речь не идёт о законченной идентичности.

Это не литературное бытие, оно ничего не имеет общего с нарративным или теоретическим вымыслом. Пишущий для себя самого или для анонимной нерасчленённой толпы - не писатель. Отньше этот миф тоже прерван. Так литература фиксирует собственное прерывание. Прийти к самому себе не означает слиться или стать другим, универсальным телом, из которого все мы созданы. Достичь, коснуться самого себя означает коснуться той границы, где само бытие, бытие-вместе, скрывая и тем самым удаляя нас друг от друга, выказывает нас другому.

Это и есть рождение, ведь мы постоянно рождаемся в сообществе. Это - смерть, но смерть отнюдь не трагическая, сказать точнее, даже не мифическая. Это - не убийство и не уничтожение, не смерть в виде нриукрашенного произведения, её отрицающего, а сама непроизводимость, или смерть, объединяющая нас, прерывая нащу сопричастность и коммуникацию. Литература существует, потому как существует непроизводимость, разделяющая наше бытие вместе.

Писать для другого на деле означает писать из-за другого. Писатель ничего не даст и не посвящает другим, не преследует цели что-либо сообщить, передать послание или рассказать о себе. Поистине, коммуникация безгранична и бытие вместе бесконечно сообщается единичностям.

Существование на пределе требует прерывания мифа. Он повествует о начале и конце - о конце начала, изображая их в данной сцене и в ней участвуя. Он доходит до крайней границы этой сцены, вещая на пределе своих голосовых возможностей. Или же это мы, слушая его, держимся на отдалённом пределе. Из него всегда можно сделать миф. Однако этот или другой голос снова будет прерывать миф, возвращая нас к пределу.

Мы выказываем себя когда слушаем и читаем, если наши этические и политические позиции - это слушание и чтение к тому, кто, выказывая одновременно самого себя на этом пределе, не произносит нам фундаментальных речей. Коммунизм не закончен, поскольку рождается из прерывания мифической сопричастности и мифа сообщества.

Только у него нет продолжения: Речь идёт об истории, происходящей с нами в литературном коммунизме. Отныне это не просто рассказ, скорее - это дар: Это - не начало или конец, а нечто совместное: Либо само письмо или литература - это его собственный текст, инсценированный способом, вопроизводящим мифическую сцену. Происходит прерывание мифа нисателя, мифа столь же старого, как и сам миф и, однако, столь же нового, как и современное понятие писателя. Нет больше легитимности мифа, которую он придавал своему рассказчику.

Однако это — не снисходительный анархизм, ибо таким способом письмо подчиняется закону сообщества. Он - нечто запёчатлённое в прерывании при выходе из собственного мифа: Жорж Батай Нам досталось сообщество прерванного мифа, то есть сообщество, в определённом смысле лишённое сообщества, или же коммунизм без сообщества.

Осуществлённая мифическая сцена сцена прожитого опыта и перформации мифа - есть монтаж в определённом, достаточно старом смысле, укоренённом в нашей истории только потому, что в конце концов эта сцена представляет собой сцену литературного мифа, сцену, вос созданную литературой с единственной целью стереть черту письма, при помощи которой она рассекла миф. В конце концов, это может значить, что миф - всего лишь литературное изобретение. Ей не известно, что было прервано: Всё это прерывает или приостанавливает её собственный muthos то есть её logos.

Сообществу присуща лишь непроизводимость, в том числе и всех его произведений. Их подлинной сутью не является законченность, субстанция или единство произведений. Речь не идёт об идее: Идейная функция касается общества и её нет в сообществе.

Необходимо, чтобы произведение в момент завершения его как проекта, так и текстуры было оставлено на этом пределе. И тем не менее это предписано Итак, если произведение даровано в коммуникации, она вовсе не совершается в общем пространстве.

Произведение может быть только общим в некотором смысле оно всегда является таковым: Оно не создаётся как произведение в сообществе и не участвует в коммерческом обмене общества. Выше уже было сказано, что это - произведение смерти. Одно лишь накопление капитала может претендовать на репрезентацию подобной общей цели , сочленяющее единичности друг с другом.

Разрушить это смешение, прервать миф означает открьггься для отношений с себе подобными. Данное условие означает, что эти единичности, созданные друг для друга, конечны.

Как необходимое следствие признаётся тот факт, что они имеют отношение к цельности в силу глубины свойств единичностей и игрой своих сочетаний, создающих общее конечное бытие - или общую цель сообщество всех конечных сущих. Стало быть, это походит на организм. Органичная цельность есть цельность операции как способа и конечного произведения.

Сочленение - это не организация. Сама цельность есть игра соединений. Эта цельность есть цельность диалога. Кроме того, этот миф прерывается: В подлинном движении сообщества, в артикулируемом окончании в спряжении, дикции речь идёт не о человеке, а о его конечной природе. Конечная природа человека не означает его цели или завершения.

Он не перевоплощается ни в бога, ни в животное. Здесь вовсе не происходит никакого перевоплощения. Человек - это предел: Единичное бытие — это не общее бытие или индивид. Существуют понятия общего бытия и индивида как и сам смысл общего и индивидуального.

Однако это не относится к единичному бытию. Ведь ни боги, ни люди, ни животные не подтверждают своей идентичности. Разделение этого предела напоминает сплетение, где миф структурирует и связывает воедино людей, богов, животных и цельность мира. Единичное бытие воплощается на пределе, а значит, воплощается только как разделённое.

Ничем большим, чем оно уже является: Речь не идёт о моделях или литературных жанрах. Если же это произведение, то по крайней мере оно предлагает самого себя и одновременно своего героя, автора и т. Разумеется, этого лишено всякое произведение: Здесь мифический герой и героический миф прерывают свою игру и свою эпопею. Этот герой говорит правду о том, что он вовсе не является героем письма или литературы.

Однако это дерзновение не пытается высказать нечто, что опасно провозглашать. Один голос прерван и прерывание остаётся без голоса, без какого-либо частного или общего голоса.

Фактически речь идёт об артикуляции сообщества. По крайней мере так можно обозначить предел, где начинается и заканчивается любая политика. Политика, ничего не желающая знать об этом, есть мифология или экономика. Литература, не желающая этого знать, есть развлечение или ложь. Здесь можно поставить точку.

Мы разделяем бытие или существование. Можно ли заявить нечто более простое? Или предпочтительней будет говорить о сообществе существования - а не о сущности сообщества. Имитируя формулировку тезиса Канта о бытии, можно сказать: Она призвана дать понять, что бытие-со-вместно или СО-бытие не может быть вторичным или внешним но отношению к само-бытию и уни-бытию. Но эта имитация тотчас разоблачается как непригодная. Заявляя о сообществе как позиции существования, мы подразумеваем, что оно является позицией позиции.

Сущность даруется в позиции. В имманентном существовании нет себя. Есть сущность с её предикатами, но нет себя этой сущности или для этой сущности. Не иначе как к себе самой. Можно усмотреть здесь некий парадокс, а именно, что себя - это не субъект. Здесь он падает cadere, casus , это - его принципиальное происшествие accidere , или же - происхождение сущности как она есть, а не существует. Себя есть прибытие, приход, событие бытия. Кроме того, нужно сказать, что бытие сущности в себе не представляет собой её содержания или свойственности, по оппозиции с бытием к себе, выказанным к наклонению существования.

Сущность в себе есть существование - таков смысл аксиомы Хайдеггера, заявляющей, что существование есть сущность Dasein. Мне пришлось отметить это, указав, что существование лишено сущности. Сущность выказана к существованию. Она выказывает себя к бытию-к-себе. Всякая онтология сводится к этому бытию-к-себс-к-другому. Они совершают разделение бытия существующего.

Это можно зафиксировать, сказав, что нет слитности, нет общего бытия, а есть только бытие вместе. Или, сказать иначе, существование есть только как разделённое. Смысл рождает моё отношение с самим собой в качестве дополнения к другому и от другого. Сообщество не узнаёт себя в философии. Этот смысл представляет собой пе что иное, как осмысленное самим собой конституирование смысла, идентичность бытия и смысла или самосознание бытия как абсолютной субъективности83 83 Цитата из Гегеля: Его отношение к себе создаст его бытие и его бытие к себе.

Идёт ли речь о сообществе любовников, семье. Или, скорее, из этого вытекает их абсолютная сдиновременность, единственная внутриположенность, развёрнутая к себе самой.

Именно в этом смысле непреодолимы любовь и социальность. Этот смысл с необходимостью является смыслом конца: Только конец может быть самодостаточен. Сообщество завершается настойчивым провалом или ужасающей катастрофой: